.RU

16. Пренебрежение к искусству в искусстве - Л. Н. Толстой о критике писал: Один мой приятель, вы­ражая отношение...



^ 16. Пренебрежение к искусству в искусстве


Обязательное присутствие неискусства в искусстве делает возможными совершенно постепенные переходы от одного к другому и вносит в восприятие и оценку этих переходов мно­го субъективного. Присутствие искусства во множестве пред­метов повседневного обихода (в одежде, в убранстве жилищ и мест общего пользования и пр.) не может быть случайным. Оно говорит о том, что идеальная потребность в далеких своих трансформациях, потерявших с нею всякое сходство, представлена во многих и разных потребностях человека. Осознается она обычно как предпочтение приятного на вид или на слух неприятному или безразличному. И только. По­чему одно приятно, а другое безразлично - об этом вопроса не возникает. Но эмоция свидетельствует о существовании потребности; а если приятно нечто утилитарно безразличное, то, вероятно, тут замешана и потребность бескорыстная, то есть идеальная.

Часто, впрочем, за предпочтением приятного на вид, или на слух - «эстетически» - скрывается стремление не отставать от моды, то есть потребность социальная. Но это не меняет сути дела. Стать модным могло только то, что, до того как стать модным, было вызвано какой-то потребностью. Произ­ведениями искусства торгуют, и они, следовательно, бывают товаром; но они могут стать товаром, как и цветы, например, только потому, что пользуются спросом, то есть служат удов­летворению человеческих потребностей.

Модным обычно делается то, что первоначально является предметом роскоши. Пока актуальны биологические и соци­альные потребности, удовлетворение идеальных потребностей как раз и есть роскошь. Поэтому искусством и предметами обихода, содержащими его, склонны окружать себя люди, чьи биологические потребности вполне, а социальные - с некото­рым превышением средней нормы удовлетворены. Это легко увидеть во дворцах царей и вельмож.

Посуда, мебель, ковры, вазы, хрусталь, содержащие в себе искусство, часто используются не по прямому их назначению, а как предметы, украшающие жизнь, - тем самым они служат удовлетворению идеальных потребностей. Но склонность ок­ружать себя ими часто служит удовлетворению потребностей социальных; это обнажается в демонстрировании своего при­страстия к предметам искусства. Но так как потребность, вследствие которой искусство ценится, обычно не сознается, большинству людей даже не приходит в голову, что своеобразная потребность эта проявляется прежде всего в пренебре­жении к другим потребностям. Поэтому хвастовство любовью к искусству свидетельствует, в сущности, о равнодушии в нему. Людям, которые действительно ценят искусство, в част­ности - в предметах утилитарных, бывает свойственно искать сочувствующих себе, но от других это свое пристрастие они обычно таят.

Главенствование социальных потребностей в человеческом обществе обнаруживается в том, что чаще встречаются люди, которые, наоборот, даже в произведениях искусства ценят только присутствующее в них неискусство. Часто они считают свои суждения обязательными и для других, а свои оценки они объясняют и обосновывают иногда вполне убедительно. Ведь они судят о том, что, в отличие от искусства, вполне поддается определениям и обоснованиям.

И. Стоун в «Повести о Ван-Гоге» рассказывает, что Ван-Гог часто повторял слова художника Мауве о том, что «можно либо заниматься живописью, либо разглагольствовать о ней, совместить же то и другое нельзя» (268, стр.134).

Л.С. Выготский заметил, что если прав Гете, говоря, что «чем недоступнее рассудку произведение, тем оно выше», то разъяснять произведение - делать его доступным рассудку -значит унижать его. После чего привел слова О. Уайльда: «Есть два способа не любить искусство. Один - это просто его не любить. Другой - любить его рационалистически» (56, стр.255). Вероятно, точнее было бы сказать: любить в нем неискусство. А это всегда возможно - в любом произведении оно есть.

Так, в 20-ые и 30-ые годы разрушали в Москве храмы («Спас на бору», «Чудов монастырь», «Храм Христа Спасителя») только потому, что они -храмы; так, в октябре 1917 г. в Зимнем дворце были испорчены портреты кисти Серова и Репина потому, что это были портреты Николая II. В наше время храмы менее значительные охраняются и реставрируют­ся как памятники русской истории и русского искусства, а за порчу работ Серова и Репина осудили бы по уголовному кодексу. Иконы уничтожали в целях антирелигиозной пропа­ганды, теперь их хранят и выставляют.

Нечто сходное происходило и в древнем Египте: по воле фараона Харемхеба был уничтожен город Ахетатон и творе­ния скульптора Тутмеса, чтобы уничтожить память о религи­озных реформах Эхнатона (182, стр.98-99).

'В творениях высочайшего искусства само искусство игно­рировалось.

Менее обнаженно, не в столь ярких степенях недоразуме­ние с неискусством в искусстве проявляется постоянно. Его можно видеть даже в искусствоведении, не говоря уже о кри­тике и публицистике. В картине, романе, пьесе, спектакле, кинофильме ценится, разбирается, изучается и критикуется идея, сюжет, образы (изображенные характеры) - то, что в них есть неискусство. И все это именуется анализом, критикой искусства и суждением об искусстве.

Впрочем, такое использование искусства не по прямому его назначению обычно воспринимается как вполне правомер­ное? Например, у многих не вызывали удивления хорошо известные слова К. Маркса: «Современная блестящая школа романистов в Англии, наглядные и красноречивые описания которой разоблачили миру больше политических и соци­альных истин, чем это сделали все политики, публицисты и моралисты вместе взятые, изобразили все слои буржуазии, начиная «достопочтенным» рантье и обладателем государ­ственных процентных бумаг, который сверху вниз смотрит на все виды «дела» как на нечто вульгарное, и кончая мелким лавочником и подручным адвоката» (180, т.1, стр.529). Пре­небрежение к искусству в искусстве характерно для многих профессионалов и иногда оно даже продуктивно. «По словам видного французского психопатолога Леже, «Достоевский од­ной силой своего гения и своей интуиции дал в своих произ­ведениях целую галерею психопатических типов, описанных с точностью клинических наблюдений». Своими художественны­ми достижениями он ушел далеко вперед по сравнению с нау­кой своего времени. Такого же мнения придерживался и рус­ский психиатр В. Чиж», - отметил Б. Бурсов (44, т. 12, стр.122).


И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я Свободу

И милость к падшим призывал.

Веленью Божию, о Муза, будь послушна,

Обиды не страшась, не требуя венца,

Хвалу и клевету приемли равнодушно.

И не оспаривай глупца.


Пушкин, видимо, знал, что будет «любезен народу» не только своим искусством. Но, мирясь с этим, не хотел «оспаривать глупца».

Ясно видел неискусство в искусстве и И.С. Тургенев: «в деле поэзии живуча только одна поэзия и в белыми нит­ками сшитых, всякими пряностями приправленных, мучительно высиженных измышлениях «скорбной» музы г. Некрасова - ее-то, поэзии-то, и нет на грош, как нет ее, например, в стихот­ворениях всеми уважаемого и почтенного А.С. Хомякова, с которым, спешу прибавить, г.Некрасов не имеет ничего обще­го» (280, т.П, стр.198). Доказать это, конечно, Тургенев не может потому, что это недоказуемо, а только ощутимо.

С. Моэм это положение формулирует так: «Тому, кто чи­тает книгу или смотрит на картину, нет дела до чувств ху­дожника. Художник искал облегчения, но потребитель искус­ства хочет, чтобы ему что-то сообщили, и только он может судить о том, насколько это сообщение для него ценно. Для художника то, что он может сообщить публике, - побочный продукт. Я сейчас не говорю о тех, кто занимается искусст­вом с целью поучать других; это - проповедники, и для них искусство - дело второстепенное. Творчество - особый вид деятельности, оно в себе самом несет удовлетворение. То, что создано художником, может быть хорошим искусством или плохим искусством. Это уже решать потребителю» (192, стр.140).

Содержание произведения искусства понятиями выразить нельзя - только поэтому оно и существует, и в этом смысл искусства вообще; но стремление понять его - до конца ра­зобраться в нем - видимо, неистребимо. Отсюда - непрекра­щавшиеся попытки «добраться» до него и - неизбежно - ра­зобраться в том, что в нем неискусство. Последним занима­ются поэтому не только те, кто неискусством только и инте­ресуются, но и те, кто полагает, что заняты искусством как таковым. Другого пути и у них нет. Его вообще не существу­ет. Путь этот бесконечен как путь к истине или к знаку, мо­гущему обозначить ее с исчерпывающей полнотой.

Недоразумение, вследствие которого в искусстве особым и чрезвычайным вниманием пользуется содержащееся в нем не­искусство, проникает далее в суждения самих художников в виде вопросов и утверждений по типу: «я хочу этим ска­зать...», «что хотел сказать автор?», «это произведение гово­рит...» Л.С. Выготский цитирует А. Горнфельда: «Когда гово­рят: «что выражает это произведение, что хотел им сказать автор?», то явно предполагают, что, во-первых, может быть дана формула, логически, рационально выражающая собою основную мысль художественного произведения, и, во-вторых, что эта формула лучше, чем кому-нибудь, известна самому автору... Можно ли спорить о едином смысле художественного произведения и его единой идее?» Отрицательный ответ на

это будет, конечно, всем известным трюизмом» (56, стр.343). Последняя фраза принадлежит Л.С. Выготскому.

На бесплодность попыток объяснить искусство указывал еще Л.Н. Толстой, который видел назначение искусства в вы­ражении художником своих чувств и в возбуждении у читате­ля, слушателя, зрителя подобных чувств. Он писал: «Как только зрители - слушатели заражаются тем же чувством, какое испытывал сочинитель, это и есть искусство . Искус­ство есть деятельность человеческая, состоящая в том, что один человек сознательно известными внешними законами передает другим испытываемые им чувства, а другие люди заражаются этими чувствами и переживают их» (278, стр.357). Л.Н. Толстой не дал определения чувству, да, вероятно, и не считал нужным определять то, что каждому известно по соб­ственному опыту. Но неопределенность понятия «чувство» делает столь же неопределенным и все то, что им обосновы­вается.

Может быть, именно поэтому Гегель в лекциях по эстети­ке не склонен был опираться на эмоциональность искусства. Он говорил, что «чувства представляют собой неопределен­ную, смутную область духа», что «чувство как таковое есть совершенно пустая форма субъективной аффектации». Из это­го вытекает предостережение: размышления о чувствах ограничиваются наблюдением субъективных эмоциональных состояний и их особенностей, вместо того, чтобы погрузиться в подлинный предмет исследования, в художественное произ­ведение, и оставить в стороне голую субъективность и ее со­стояния» (64, т.1, стр.36-39).

Л. Толстой видит в чувстве основу искусства, Гегель счи­тает эту основу совершенно неудовлетворительной. Оба пра­вы. Положение безвыходно, пока объективная природа чув­ства неизвестна - без него невозможно и с ним нельзя... В элегии Рильке намек на выход:


Нам неизвестны очертанья чувства,

Лишь обусловленность его извне

(228, стр.339).


Эта «обусловленность извне» устанавливается упомянутой выше информационной теорией эмоций, предложенной акаде­миком П.В. Симоновым.

Чувства могут возникнуть и возникают только при по­ступлении новой информации о возможности удовлетворения потребностей. Раз искусство вызывает чувство (по Л. Толсто­му), то значит существует и потребность, удовлетворению которой оно служит; бескорыстность этой потребности видна в том, что искусство дает радость, з если ее не дает, то без него легко обходятся. Но катарсис включает в себя и состра­дание - значит, в искусстве присутствует и неискусство. А когда произведение искусства вызывает гнев, раздражение, досаду - любые отрицательные чувства без катарсиса, без всякой радости - это значит, для данного лица данное произ­ведение значительно не искусством, в нем содержащимся. Это характерно для тех, кому искусство служит средством удов­летворения социальных потребностей.

Но нет человека, совершенно лишенного потребности, удовлетворению которой служит искусство, как нет совершен­но лишенных любознательности и совершенно равнодушных к красоте, хотя каждый понимает и чувствует ее по-своему.

Привлекательность красоты, достигнув известной силы, ве­дет к желанию создавать ее, а дальше - и к своеобразному умению. Впечатление красивого производит то, в чем видно преодоление сложности (52) - примирение противоречий. Уме­нье обозначить такое преодоление лучше, чем это представля­ется в данное время в данной среде возможным, есть уменье в искусстве - мастерство.

Уменье иногда понимается даже как синоним искусству. Поэтому говорят об искусстве врачевания, о спортивном ис­кусстве, а Л.Н. Гумилев говорит и об искусстве историка (82, стр.346). Надо полагать, что во всех подобных случаях речь идет, в сущности, об участии сверхсознания, интуиции, твор­ческой логики в той или иной деятельности. Они обеспечива­ют умелость высшего уровня, которая высоко оценивается чуть ли не в любом деле, на этом высоком уровне качества выполнения дело уподобляется искусству. Так, не только ис­кусство нуждается в неискусстве, но и неискусство, совершен­ствуясь, приближается к искусству. Принципиальное отличие и демаркационную линию между тем и другим, я думаю, можно видеть в исходной потребности: если дело - средство, то оно служит потребности социальной, если дело - самоцель, то потребности идеальной. Гегель утверждает: искусство есть мастерство в изображении всех тайн углубляющейся в себя видимости внешних явлений» (64, т.З, стр.310). По Б. Брехту: «В основе искусства лежит уменье - уменье трудиться. Кто наслаждается искусством, тот наслаждается трудом, очень ис­кусным и удавшимся трудом. И хотя бы кое-что знать об этом труде необходимо, чтобы можно было восхищаться им и его результатом, наслаждаться произведением искусства» (37, т.5/1, стр.175). У Достоевского предостережение: «Важное ка-

честно таланта - уменье. Но как всякое человеческое уменье, оно как бы замкнуто в самом себе, обладает некоторой авто­номностью. Кроме того, раз человек что-то умеет, он хочет довести до совершенства свое умение. А тут, как ни странно, есть и свои подводные рифы. Чрезмерное увлечение умением способно и опустошить само умение. Для художника особенно опасно обожествление умения, так как это умение редко кому доступно, потому и может внушить мысль, что в нем все дело.

Творчество не исчерпывается умением, хотя если нет уме­ния, то нет и творчества. И тот еще не художник, кто, обла­дая умением, не умеет встать выше умения» (44, т.7, стр.100). Происхождение умений в искусстве объясняет Г. Нейгауз: «Что такое пианист, большой пианист? Не могу не напомнить здесь простые и прекрасные слова А. Блока: «Кто такой поэт? Че­ловек, который пишет стихи? Нет, конечно, он пишет стихи потому, что он поэт, потому, что он приводит в гармонию слова и звуки...» Перефразируя эту мысль, можно сказать: кто такой пианист? Он пианист потому, что обладает техникой? Нет, конечно, он обладает техникой потому, что он пианист, потому что он в звуках раскрывает смысл, поэтическое со­держание музыки, ее закономерность и гармонию» (195, стр.79).

Достоевский, Блок и Нейгауз говорят, в сущности, о раз­личиях в умениях, в зависимости от того, удовлетворению какой потребности они служат, и о возможном перерождении этих умений - переходе их на службу не той потребности, служить которой - их назначение.


17. ^ Недоразумение с «искусством для искусства»


Как слепорожденному недоступна зримая красота, как близорукий не может оценить широкие горизонты и как сы­тый не разумеет голодного, так человек, одержимый соци­альными потребностями настолько, что все другие сведены у него к минимуму, не может себе представить, чтобы идеаль­ные потребности были у человека господствующими или за­нимали значительное место. Таковы бывают увлеченные поли­тические деятели.

Такими были и русские революционные демократы. Для них все служило средством удовлетворения социальных по­требностей; норма удовлетворения всех других была ниже общей, и они не могли не заключить, что если искусство не служит политической борьбе с правительством, то оно беспо­лезно или вредно. По выражению Э. Ренана, «человек, всецело занятый гражданскими обязанностями, не прощает другим, если они что-либо ставят выше его партийных пререканий» (227, стр.127).

Показательно, что представитель противоположных поли­тических взглядов поэт граф А.К. Толстой так же «искусство для искусства равнял с птичьим свистом». Этим он как будто бы ратует за «гражданскую» поэзию - за неискусство в искус­стве. Интересно, что в действительности наоборот: неискусст­вом в своих стихах он борется с вульгарно-утилитарным под­ходом к искусству, за право его на независимость от чуждых ему интересов. Но, независимо от позиции Ал. Толстого, как отметил Плеханов, «утилитарный взгляд на искусство так же хорошо уживается с консервативным настроением, как и с революционным. Склонность к такому взгляду необходимо предполагает только одно условие: живой и деятельный инте­рес к известному - все равно какому именно - общественному порядку или общественному идеалу, и она пропадает всюду, где этот интерес исчезает по той или другой причине» (219, стр.174).

При обострении социальных потребностей идеальные дол­жны сокращаться, даже в своем обычном подчиненном поло­жении. Возникает соблазн узаконить эту скромность в обоб­щающем выводе о неизменно служебной роли искусства - во всех случаях и всегда, согласно его якобы природе. На этом основании к искусству предъявляются требования выполнять определенную служебную роль - пропагандировать и абсолю­тизировать какое-либо суеверие, за этим следуют требования ясности, однозначности мысли, темы, идеи. Сперва регламен­тируется в нем неискусство; потом, во избежание возможных недоразумений, все более настойчиво из него изгоняется все остальное - то есть само искусство. Примером может служить А. Гитлер. Он обещал, что «отныне и навсегда будет закрыта дорога тем «произведениям искусства», которые сами по себе непонятны и нуждаются для оправдывания своего существова­ния в высокопарных комментариях» (81, стр.229).

Так, безобидное на первый взгляд, преимущественное вни­мание к неискусству в искусстве в логическом завершении ведет к отрицанию искусства как такового.

«Искусство должно служить...» А как быть с тем, которое не служит? Не выкинуть ли из искусства лирику Фета и Тют­чева? Как быть с искусством, которое служит то тем, то дру­гим противоположным борющимся общественным силам, как было с произведениями Тургенева, скажем с романом «Отцы и дети»? Каким современным общественным силам могут слу­жить творения Софокла, Праксителя, Рафаэля, Рублева? «И какая польза в Тициановской Венере и Аполлоне Бельведерс-ком?» - спрашивает А.С. Пушкин, утверждая независимость искусства от внехудожественных целей. Почему шедевры ис­кусства высоко оцениваются людьми не только разных, но и противоположных общественных позиций? Как, скажем, цени­ли Бетховена Ленин и Бисмарк, причем сам Бетховен одно и то же произведение посвящал то Наполеону, то Александру I-му...

В 1905 г. во время всеобщей забастовки на Шаляпина претендовали чуть ли не в равной степени противоположные политические силы. К. Коровин рассказывает: «Шаляпин по­звал меня в кабинет и показал на большой письменный стол. На столе лежали две большие кучи писем.

- Прочти.

Я вынул одно письмо и прочел. Там была грубая ругань, письмо кончалось угрозой: «Если ты будешь петь «Жизнь за царя», тебе не жить».

- А возьми-ка отсюда, - показал он другую кучу. Я взял письмо. Тоже безобразная ругань: «Если вы не будете петь, Шаляпин, «Жизнь за царя», то будете убиты».

- Вот видишь, - сказал Шаляпин, - как же мне быть? Я же певец. Это же Глинка! В чем дело? Знаешь ли что? Я уез­жаю!» (136, стр.325-326).

Старое идеалистическое представление, согласно которому искусство не зависит от политической борьбы и общественных интересов, вообще ошибочно: искусство создается человеком, а он всегда находится в зависимости от общественной среды. У большинства людей социальные потребности занимают главен­ствующее положение в структуре их потребностей. Следова­тельно, искусство может служить средством удовлетворения этих именно потребностей и бывает средством в борьбе об­щественных сил. Бывает, что служит им, а бывает, что не служит? Два разных искусства? А почему одно и то же про­изведение то служит, то не служит? - ответ на эти вопросы в рассмотренной двойной природе самого искусства.

Ошибка как идеалистической концепции «искусства для искусства», так и позиции революционных демократов (Чернышевского, Добролюбова, Писарева, Стасова) заключает­ся в игнорировании этой двойственной природы - диалектики противоречий, характеризующей искусство.

О критике В. Стасова биограф В. Серова пишет: «Он ругатель­ски ругает всех. «Гниль», «безобразие», «мерзость», «хлам», «безу­мие» - эти слова то и дело вылетают из-под его пера по адресу Нестерова, Сомова, Бакста, Малютина, Головина. Го­лубкина - это «поклонница француза Родена», «всех его от­вратительных кривляний и корчей», «фанатичка юродствующе­го Родена» (135, стр.168). А Константин Коровин вспоминает: «Репин был подлинным живописцем, художником-артистом <...). Но у Репина был и враг: тенденциозность, литературщи­на. На него имел влияние Стасов, из рук Стасова чистый сердцем Репин, художник прямодушный, принял чашу нашей российской гражданской скорби, и в нем, внутри душевных его переживаний, мук и запросов, началась борьба Ему казалось, как стольким русским «идейным» художникам, что главное в живописи не «как», а «что», и в этом «что» долж­на быть помощь «страдающему брату», гражданский протест» (136, стр.202).

Обычно присутствующее в искусстве неискусство всегда имеет то или иное, большее или меньшее значение примени­тельно к социальным потребностям человека и человеческого общества в целом. Изгнать это неискусство из творений ис­кусства невозможно, но какое место ему надлежит занимать? Гете говорил: «Я ничего не имею против того, чтобы драма­тический поэт стремился к нравственному воздействию; одна­ко, когда речь идет о том, чтобы ясно и ярко изобразить предмет перед глазами слушателя, то его конечные нравствен­ные цели мало могут ему в этом помочь, и он должен прежде всего обладать большим искусством изображения и знанием, сцены, чтобы понять, что надо и чего не надо делать. Если в самом предмете заключено нравственное воздействие, то оно проявится, хотя бы сам поэт не думал ни об чем другом, кроме наиболее яркой художественной обработки предмета» (330, стр.690).

По Гете, следовательно, художник осуществляет «нравст­венное воздействие», занимаясь не им, а искусством как тако­вым.

В одном и том же произведении и в искусстве вообще че­ловека может интересовать как искусство, так и неискусство. Поскольку интересует неискусство - его позиция близка Пи­сареву, Стасову и им подобным, поскольку интересует искус­ство - он приближается к взглядам Гете, Пушкина, Тургенева,

Достоевского. Приближения к той и другой позициям воз­можны большие или меньшие, и речь идет, в сущности, о степенях преимущественного внимания к тому или другому в искусстве и о теоретических обобщениях, вытекающих из пре­имущественного внимания и потому субъективно односторон­них.

В современном произведении искусства неискусство взято из окружающей действительности, близко касающейся соци­альных потребностей настоящего времени и господствующих норм их удовлетворения, поэтому в нем неискусство больше задевает эти потребности и привлекает больше внимания. Но с течением времени нормы изменяются, и это неискусство де­лается все менее актуально. Ф. Энгельс писал: «Вообще поэзия прошлых революций (постоянно исключая Марсельезу) редко имеет революционное влияние в позднейшие времена, ибо чтобы действовать на массы, она должна отражать также и предрассудки масс» (180, стр.194).

Если бы неискусством определялась ценность художествен­ного произведения, то оно лишалось бы со временем своей главной ценности. И действительно, судьба «ширпотреба» в искусстве такова - проходит мода, меняются условия обще­ственной жизни и искусство «ширпотреба» умирает. Его недо­лговечность свидетельствует о художественной неполноценнос­ти - несоответствии главному назначению искусства.

С течением времени в произведении искусства содержащее­ся в нем неискусство неизбежно и настолько теряет значение, что уже практически не касается непосредственно социальных потребностей тех, кто его воспринимает. Содержавшееся в нем искусство, наоборот, все яснее выходит на первый план. Тут и выясняется, что оно - главная ценность произведения, что именно оно - искусство как таковое - нужно людям. Отрица­ние этой нужды есть, в сущности, отрицание самого искусст­ва. Но как бы ни были логически обоснованы доказательства его ненужности, оно существует и всегда существовало. Зна­чит, оно нужно. Доказательством его необходимости служат эмоции, им вызываемые; они обнажают потребность. Силой соответствующей потребности субъекта определяется и его отношение к искусству. Отсюда и разность эстетических взглядов с выводами и теоретическими обоснованиями. Вот, например, возражения Ф.М. Достоевского Н.А. Добролюбову: Вы не отвергаете художественности, но требуете, чтоб художник говорил о деле, служил общей пользе, был верен современной действительности, ее потребностям, ее идеалам. Желание прекрасное. Но такое желание, переходящее в требование, по-нашему, есть уже непонимание основных законов искусства и его главной сущности - свободы вдохновения. Это значит просто не признавать искусства как органического целого. Вы как будто думаете, что искусство не имеет само по себе никакой нормы, никаких своих законов, что им можно помыкать по произволу, что вдохновение у всякого в кармане по первому требованию, что оно может служить то­му-то и тому-то и пойти по такой дороге, по которой вы захотите. А мы верим, что у искусства собственная, цельная, органическая жизнь и, следовательно, основные и неизменные законы для этой жизни. Искусство есть такая же потребность человека, как есть и пить. Потребность красоты и творчества, воплощающего ее, неразлучна с человеком, и без нее человек, может быть, не захотел бы жить на свете. Человек жаждет ее, находит и принимает красоту без всяких условий, а так, пото­му только, что она красота, и с благоговением преклоняется перед нею, не спрашивая, к чему она полезна и что можно на нее купить? И, может быть, в этом-то и заключается вели­чайшая тайна художественного творчества, что образ красоты, созданный им, становится тотчас кумиром, без всяких условий. А почему он становится Кумиром? Потому что потребность красоты развивается наиболее тогда, когда человек в разладе с действительностью, в негармонии, в борьбе, т.е. когда наи­более живет, потому что человек наиболее живет именно в то время, когда чего-нибудь ищет и добивается; тогда в нем и проявляется наиболее ответственное желание всего гармони­ческого, спокойствия, а в красоте есть и гармония и спокой­ствие» (95, т. 10, стр.63-64).

Интересно, что так непохожий на Достоевского Л. Толстой любил повторять пушкинский афоризм: «Слова поэта суть уже его дела». «Писание мое есть весь я», - говорил Толстой (279, стр.37). Наиболее категоричен, пожалуй, Гегель: мы ут­верждаем, что искусство призвано раскрывать истину в чув­ственной форме <...) и что оно имеет свою конечную цель в самом себе, в этом изображении и раскрытии. Ибо другие цели, как, например, назидание, очищение, исправление, зара­батывание денег, стремление к славе и почестям, не имеют никакого отношения к художественному произведению как таковому и не определяют его понятия» (64, т.1, стр.61).


^ 18. Цена бескорыстного познания

Потребность бескорыстного познания по природе своей не может быть удовлетворена полностью; но в степени возмож­ного относительного ее удовлетворения одна ее ветвь - по­требность в качестве познания - трагически отличается от другой ветви - потребности в его количестве. Обе бывают ненасытны, но одна в некоторой степени удовлетворяется тем, что все же поддается объективной проверке, что может быть повторно воспроизведено, что измеримо и сравнимо; другая же, наоборот, удовлетворяется только чем-то, в сущности, иллюзорным, что удовлетворяет, пока «нравится» и поскольку «нравится», что неповторимо и неизмеримо и представляется чуть ли не игрой каприза. «От повторения художественной вещи, - писал архитектор А.К. Буров, - повышается ее куль­турно-просветительное значение и теряется ее ценность худо­жественной неповторимости, происходит художественная инф­ляция - стирается грань между оригиналом, копией и репро­дукцией» (43, стр.97).

Человек, занимающийся искусством, имеет дело с тем, что даже ему самому то нравится и его удовлетворяет, то не нра­вится; что кажется то достижением и победой, то чем-то ни­кому не нужным и бессмысленным. Чтобы в какой-то мере укрепить и объективировать свою уверенность и удовлетво­ренность, он ищет подтверждения достигнутого им у зрителя, читателя, слушателя. Но их восприятие не может совпадать с его собственным - ведь оно состоит из сугубо индивидуаль­ных ассоциаций. Так что и здесь его ждут большие и мень­шие разочарования.

Но если для художника искусство не самоцель, а средство удовлетворения потребностей социальных, то дело принимает другой оборот, и все это его мало тревожит. Появляется объективный критерий производительности его труда - успех. Художник делается слугой успеха.

Это особенно ярко проявляется в искусствах, которые не поддаются проверке временем и в которых нельзя поэтому рассчитывать на оценку потомками. Таковы искусства испол­нительские, в частности - театр.

М.С. Нароков в мемуарах пишет: ни влияние общей культуры, ни высокое сознание передовых актеров не могли уменьшить у большинства актеров стремления к личному ус­пеху . Хроническим, неистребимым, глубоко въевшимся в тгушу актера злом была борьба за успех» (194, стр.211). А.П.Чехов «убеждал писателя И.Л. Щеглова: Бросьте вы театр и кулисы.

Ведь это же, в сущности, лазарет самолюбий. За исключением, может быть, дюжины настоящих, все страдают mania grandioza» (311, стр.245). В исполнительских искусствах так идет, вероятно, производство «ширпотреба». Но это не меня­ет, разумеется, общих закономерностей искусства, относящихся ко всем его родам.

Семидесятилетний К.С. Станиславский писал: «Долго жил. Много видел. Был богат. Потом обеднел. Видел свет. Имел хорошую семью, детей. Жизнь раскидала всех по миру. Искал славы. Нашел. Видел почести, был молод. Состарился. Скоро надо умирать.

Теперь спросите меня: в чем счастье на земле? В познава­нии. В искусстве и в работе, в постигновении его. Познавая искусство в себе, познаешь природу, жизнь мира, смысл жиз­ни, познаешь душу - талант! Выше этого счастья нет.

А успех?

Бренность» (264, т.8, стр.324-325).

А вот слова балерины Анны Павловой: «Преследовать бе­зостановочно одну и ту же цель - в этом тайна успеха. А что такое успех? Мне кажется, он не в аплодисментах толпы, а скорее в том удовлетворении, которое получаешь от при­ближения к совершенству» (206, стр.153).

Если главенствующей потребностью художника является «совершенство» - потребность идеальная, - то ход ее относи­тельного удовлетворения неизбежно подвержен резким и слу­чайным контрастам - от восторженного довольства до отча­янной неудовлетворенности; нуждаясь в успехе, он в то же время не верит ему, в хвале подозревает лесть, в хуле - за­висть. И действительно - суждения даже доброжелательных современников время опровергает иногда с полной категорич­ностью.

С.Карамзина писала брату Андрею 24 июля 1836 г.: «Вы­шел второй номер «Современника». Говорят, что он бледен и в нем нет ни одной строчки Пушкина (которого разбранил ужасно и справедливо Булгарин, как светило, в полдень угас­шее. Тяжко осознавать, что какой-то Булгарин, стремясь из­лить свой яд на Пушкина, не может ничем более уязвить его, как говоря правду!)» (17, стр. 199). «Разве в искусстве можно когда-нибудь знать наверняка, кто безумец?» - спрашивает Э. Золя (106, стр.311). Ответ дает только время, история. Но художник не может предвидеть его суда. Тот же Золя в романе «Творчест­во» описал последствия: «О, эти творческие муки, кипение крови, нечеловеческое напряжение доводили его до агонии, и все ради того, чтобы создать плоть, вдохнуть в нее жизнь!

Эта вечная борьба с реальностью и вечное поражение! Клод изнемогал от непосильной задачи вместить всю природу в одно полотно: его напрягавшиеся мышцы обессилели в бес­плодных схватках, которые не помогали разрешиться от бре­мени его гениальности. То, что удовлетворяло других - при­близительное воплощение, неизбежные сделки с самим собой, - вызывало в нем угрызения совести, возмущало, как трусли­вая слабость. И он начинал сызнова, портил хорошее для достижения лучшего, считая, что картина «не говорит», недо­вольный своими «бабенками», потому что, как шутили его товарищи, они еще не могли сойти с полотен, чтобы с ним переспать. В чем же было дело, что мешало вдохнуть в них жизнь? Наверное, какой-нибудь пустяк! Может быть, чего-то не хватало, а возможно, в них было что-то лишнее... на ка­кие-то несколько граммов субстанции больше или меньше, и ты уже не великий человек, а жалкий безумец» (106, стр.296).

В. Серов признавался в письмах жене: «Каждый портрет для меня целая болезнь». Или: «Кончаю портрет, что для меня всегда мучительно» (135, стр.265). В то же время худож­ники - это те, кто, по словам психолога Маслоу, «живут по своим собственным законам и ищут самоодобрения, а не одобрения извне» (13, стр.178).

Но познание требует подтверждения. Знание не подтверж­денное есть не более как впечатление о возможном, вероят­ном. Если категорическая достоверность не может быть под­тверждена вещественным опытом, практикой, то необходимо подтверждение хотя бы во впечатлениях, оценках, суждениях других людей. В какой мере художник нуждается в таких подтверждениях? «Л.Н.Толстой, - вспоминает П.В. Анненков,-был очень оригинальный ум, с которым надо было осторож­но обращаться. Он искал пояснения всех явлений жизни и всех вопросов совести в себе самом, не зная и не желая знать ни эстетических, ни философских их пояснений, не признавая никаких традиций, ни исторических, ни теоретических, и по­лагая, что они выдуманы нарочно людьми для самообольще­ния или для обольщения других . То был сектантский ум по преимуществу, очень логический, когда касалось выводов, но покорявшийся только вдохновенному слову, сказавшемуся, неизвестно как, в глубине его души» (9, стр.116). Такой ум едва ли может избежать конфликтов со средой. Алчущий но­вого, бунтарь - «никто не оправдывает эту характеристику лучше, чем художник, - пишет Т. Манн. - Смелость вопреки скованности, наполнение традиции волнующей новизной - вот в чем видит он свою цель и свою первейшую задачу, и мысль о том, что «этого еще никто и никогда не делал», неизменно служит двигателем всех его творческих усилий» (174, т.2, стр.905).

Но кто, на каком основании, в какой мере и по какому праву может судить об этом? Если речь идет об успехе любой ценой, то вопрос этот решается просто. Но нужда в призна­нии ставит его, не давая ответа. Отсюда ~ мнительность, за­носчивость, вспыльчивость и придирчивость, свойственные многим художникам разных специальностей - все то, что на­зывают дурным характером и что делает человека неудобным в бытовом общении. Вот, например, что можно узнать о ха­рактере Ф.И. Шаляпина из воспоминаний доброжелательного по отношению к нему его друга К. Коровина, который ни о ком в своей книге не отзывался плохо: «Со встречными людьми никогда не был прост - всегда играл»; «Раздражите­лен по пустякам ; «несмотря на большую самоуверенность, в Шаляпине, как во многих русских людях, была боязнь и даже трусость»; плохо тому, кто не соглашался с его мнением. Отрицая самовластье, он сам был одержим самовла-стьем»; «Не терпел неудач ни в чем»; «любил ссориться, изде­ваться над людьми, завидовал богатству - страсти стихийно владели его послушной душой»; «Жаден, неблагодарен и т.д.» (136, стр.287-387). Все это неприятные черты характера в жи­тейском обиходе при непосредственном общении. Но этого мало.

Пренебрежение к социальным потребностям окружающих и к господствующим нормам их удовлетворения приводит к поступкам, предосудительным по представлениям большинства. Писатель, художник, артист вдруг выражает, например, при­верженность общественному движению, в которое не верит, или чужую идею выдает за свою, или начинает угрожать то­му, кого презирает. Во всем этом окружающие видят фальшь, лицемерие, беспринципность и даже предательство; между тем в поведении художника подобное возможно всего лишь вслед­ствие равнодушия к социальным потребностям и отношения к «месту в обществе» только как к средству заниматься своим художественным делом.

Поэтому, как пишет А.К. Дживилегов, «тирания не мешала культурным взлетам в литературе, искусстве, философии. Культура украшала столицу тирана и давала повод иным гуманистам и поэтам петь панегирики носителям власти. Под властью тирании итальянская буржуазия дала миру величай­шие достижения Ренессанса» (91, стр.150). Но итальянское Возрождение не единственный пример - в Китае при танской династии УП1-1Х вв. также отмечают расцвет литературы, а имена Ду-Фу, Бо-цзюй-и служат тому подтверждением. Из этого, разумеется, нельзя делать вывода об обязательной не­благовидности общественной позиции художника - речь идет о ее возможности, а возможность эта коренится в безразли­чии к социальным потребностям, от которых отвлекают гла­венствующие идеальные. Отвлекать они, конечно, могут более или менее в зависимости от силы тех и других и от реальных условий жизни художника.

И.А. Бунин пишет о себе: «Так всю жизнь не понимал я никогда, как можно находить смысл жизни в службе, в хозяй­стве, в политике, в наживе, в семье . Я с истинным стра­хом смотрел всегда на всякое благополучие, приобретение которого и обладание которым поглощало человека, а изли­шество и обычная низость этого благополучия вызывали во мне ненависть» (41, т.9, стр.352). К.Леонтьев приходит к вы­воду: практичен поэт, когда он живет поэтично и вдохно­венно, удобно и возбудительно для творчества. Разве Байрон был бы Байроном, если бы он остался благополучно в Анг­лии с miss Millank? »,— напоминая, что она не раз спрашивала мужа: «Скоро ли он оставит скверную привычку писать сти­хи?» (151, стр.461). На примере Байрона, как и на многих других, можно видеть, что преимущественная заинтересованность искусством отнюдь не обязательно ведет к служению деспоти­ческой власти и к реакционным общественным позициям.

Работая «на заказ», как работали многие великие живо­писцы, архитекторы, скульпторы, композиторы, художник лю­бой профессии может быть более или менее неразборчив в выборе того, что именно будет неискусством в его искусстве. Этим неискусством он может увлечься, что бы оно собою ни представляло и кем бы ни было заказано. Ведь для художни­ка оно - только повод; а дело его - совершенное использова­ние любого повода. Такой социальной «всеядности» потомки могут не замечать или ею пренебрегать; современники ее обычно не прощают.

С.Т. Аксаков писал о Гоголе: «Во всем круге моих старых товарищей и друзей, во всем круге моих знакомых я не встретил ни одного человека, кому бы нравился Гоголь и кто ценил бы его вполне!» (7, стр.25). И.И. Панаев о Лермонтове: у него не было ни малейшего добродушия, и ему непре­менно нужна была жертва, без этого он не мог быть покоен, -и, выбрав ее, он уж беспощадно преследовал ее. Он непре­менно должен был кончить так трагически: не Мартынов, так кто-нибудь другой убил бы его». И дальше вопрос: «Отчего же большинству своих знакомых он казался пустым и чуть не дюжинным человеком, да еще со злым сердцем?» (208, стр.239 и 244). Мысль Рильке может служить ответом: «Постоянно забывается, что философы, как и поэты, являются среди нас носителями будущего и потому меньше, чем кто бы то ни было, имеют право рассчитывать на сочувствие времени, в которое они живут» (228, стр.177). Гонения времени вместе с постоянной собственной неудовлетворенностью могут быть непосильной нагрузкой на организм, и если он недостаточно прочен, он этой нагрузки не выдерживает. Поэтому жизнь значительного художника редко бывает длинной и благопо­лучной. Одних убивают, другие убивают сами себя или уга­сают преждевременно, как Достоевский, Ван-Гог, Врубель, Блок и многие другие.

М. Зощенко в «Голубой книге» приводит внушительный перечень трагических фактов из судеб ученых, художников и мыслителей - тех, кто жил для бескорыстного познания. Ю. Олеша пишет: «Набил оскомину тот факт, что Моцарт был похоронен в могиле для нищих. Так и любое известие о том,'что тот или иной гений в области искусства умер в ни­щете, не удивляет нас - наоборот, кажется в порядке вещей. Рембрандт, Бетховен, Эдгар По, Верлен, Ван-Гог, многие, многие. Странно, гений тотчас же вступает в разлад с имуще­ственной стороной жизни. Почему? По всей вероятности, одержимость ни на секунду не отпускает ни души, ни ума художника - у него нет свободных, так сказать, фибр души, которые бы он посвятил на службу житейскому» (203, стр.169).

Художник расплачивается благополучием в жизни и ее длительностью за преобладание идеальных потребностей над социальными в структуре его потребностей, если же в ней главенствуют социальные, то за это он платит уступками в своем искусстве. Само их давление художник склонен рас­сматривать как помеху; отсюда и ненависть к ним.

Преобладание идеальных потребностей бывает не настоль­ко большим, чтобы подавить социальные или вызвать пренеб­режение к ним. Одни могут конкурировать с другими с пере­менным успехом даже при главенствовании идеальных. Тогда художник время от времени пытается подавить в себе стрем­ление к искусству, чтобы удовлетворить социальную потреб­ность, а ею бывает потребность «для других». Так было с Ван-Гогом, может быть, и с Гоголем. В болезненном аскетиз­ме, сведшем его в могилу в 43-летнем возрасте, можно видеть результат столкновения сильнейших противонаправленных потребностей. С.Т. Аксаков, сообщая о смерти Гоголя, так и писал: «Нельзя служить двум владыкам; нельзя исповедывать двух религий: христианства и художества» (7, стр.223).

Религиозные проповеди Л.Н. Толстого не похожи на мис­тицизм Гоголя, но сущность его ухода из дома та же - стол­кновение непримиримых потребностей, каждая из которых пре­тендовала на безраздельное господство над другой. А.М. Горь­кий так пишет об этом: «Не думаю, чтобы Льва Толстого удовлетворяла та истина, которую он проповедовал людям. В нем противоречиво и, должно быть, очень мучительно совме­щались два основных типа разума: созидающий разум творца и скептический разум исследователя» (74, стр.155). А.М. Горь­кий называет «типом разума» то, в чем, я полагаю, можно видеть главенствующую потребность и обслуживание ее разу­мом. Но Л.Н. Толстой прожил на 40 лет больше Гоголя. Ве­роятно, организм его был крепче, и его социальные потребно­сти стали претендовать на господство, когда он, благодаря своему искусству, уже занял прочное общественное положение, поэтому его неудовлетворенная и сильнейшая социальная по­требность «для других» была все же ослаблена внутренней борьбой - неудовлетворенным потребностям «для других» противостояла удовлетворенная и не чуждая ему потребность «для себя».

Жертвой столкновения потребностей идеальных с соци­альными был, вероятно, и Маяковский, пытавшийся подчи­нить свое искусство целям сугубо утилитарным и потому про­тивонаправленным искусству.

^ 19. Абсолютизация относительного

В науке и искусстве конкретизируются идеальные потреб­ности, когда они достигают значительной силы и когда их носитель располагает реальными возможностями тем или дру­гим заниматься. Продуктивность его деятельности определяет­ся этими двумя факторами, силой потребности и его возмож­ностями, а в число последних входят и объективные условия и его субъективные природные данные. Эта сложная зависи­мость скрывает решающую роль потребности. Человек, обла­дающий исключительными субъективными данными и находя­щийся в самых благоприятных внешних обстоятельствах, может в науке и в искусстве, даже при небольшой потребности, достичь большего, чем тот, чья потребность сильнее, но воз­можности значительно меньше.

И все же можно утверждать решающую роль потребнос­тей. Идеальная потребность надлежащей силы, подкрепленная «антипотребностью» - волей, преодолевает самые трудные препятствия и использует самые скудные возможности, а по­требность слабая не использует возможности самые широкие и не преодолевает преград легких. Из истории науки и искусст­ва известно множество тому примеров. Тут уместно вспом­нить, что живое - грибы и корни деревьев - пробивают даже асфальт.

Сила господствующей потребности определяется решитель­ностью отрицания существующей общей нормы ее удовлетво­рения и преодолением препятствий на пути к новому, повы­шенному ее удовлетворению. Поэтому развитие в науке и искусстве начинают именно те, чья потребность не позволяет мириться с достигнутым и побуждает преодолевать препят­ствия. Часто это бывают «аутсайдеры» - люди, идущие не проторенными путями, а минуя их, и повинующиеся потреб­ностям - вопреки среде, воспитанию, школе, чуждые традици­онным представлениям.

Чешский ученый М. Керам пишет: «Недоверие «специалис­та» к удачливому аутсайдеру - это недоверие мещанина к гению. Человек, идущий по колее обеспеченного образа жиз­ни, презирает того, кто бредет по ненадежным зонам, кто «поставил на ничто». Далее М. Керам приводит перечень имен: «Отто фон Герике, величайший немецкий физик XVII века -юрист, Дени Папен - медик; В. Франклин не получил ни гим­назического, ни университетского образования - великий ученый. Гальвани, открывший электричество, - медик; М. Фарадей -сын кузнеца и начал переплетчиком; Юлиус Роберт Майер, от­крывший закон сохранения энергии, - врач, Гельмгольц опуб­ликовал работу на ту же тему 26-ти лет - врач». М. Керам заключает: «Этот список бесконечен. Если убрать этих людей и их творения из истории науки, ее здание обрушится. И тем не менее каждого из них преследовали насмешки и издева­тельства» (123, стр.63-64).

Но наука и искусство вовсе не являются единственными сферами, в которых проявляются и реализуются идеальные потребности человека. У большинства людей они занимают подчиненное положение и удовлетворяются, следовательно, средней общественной нормой, а потому остаются незаметны­ми. Они выходят на первый план и приобретают актуальность при нарушениях этой нормы. Тут обнаруживается и их содержание. Чаще всего оно выступает в сложном комплексе, где идеальное переплетается с социальным и даже биологичес­ким, где сам субъект не определит, что к чему относится, и где в идеальном можно лишь условно (или, скорее, формально­логически) усмотреть категории качества и количества.

Идеальные представления - о содержании той или иной истины или о степени ее достоверности - в качестве господ-ствущих выступают как нормы удовлетворения потребностей социальных, и действительно такими нормами делаются. Пока норма идеальных потребностей не нарушена, люди обычно даже не замечают того, что им дороги определенные идеаль­ные ценности, - что известные идеи, комбинации идей и представлений и связи между ними имеют для них категори­ческую значимость и что такого рода ценности каждому ре­альному человеку совершенно необходимы.

Такие идеи, их комбинации и взаимосвязи должны быть достаточно многозначны, чтобы норма удовлетворения иде­альных потребностей обладала гибкостью и не слишком часто вступала в противоречия с социальными потребностями. По­тому что, как записал в дневнике Л.Н. Толстой, «человек во­обще стремится к жизни духовной, и для достижения целей духовных нужно такое положение, в котором удовлетворение плотских стремлений не противоречит или совпадает с удов­летворением стремлений духовных» (277, т.47, стр.39).

Если норме не достает гибкости, то социальные потребно­сти исправляют ее; но это не мешает ей и в таких случаях заявлять о себе. Поэтому любой, даже самый неблаговидный, поступок человеку бывает нужно оправдать не только в гла­зах и умах других людей, но и в своих собственных какими-либо идеальными основаниями - тем, что того требует исти­на, что «мир так устроен» и т.п. «Когда один человек бывает несправедлив к другому, - пишет Ст. Цвейг, - он из необъяс­нимого побуждения пытается доказать или внушить себе, буд­то пострадавший в какой-то мере поступил дурно или неспра­ведливо; обидчик облегчает свою совесть, если ему удастся приписать обиженному хоть какую-нибудь пустячную вину» (302, стр.133). «Необъяснимое побуждение» - это, я полагаю, и есть идеальная потребность, а точнее - норма ее удовлетво­рения. Таково давление идеальных потребностей на поведение человека, продиктованное преимущественно потребностями социальными и биологическими. Это давление значительно и неизбежно во всем, что касается морали, нравственности, эти­ки, права..Но, оказывая давление и присутствуя чуть ли не в любой сложной потребности человека, потребности эти меньше всего похожи на потребность познания. В качестве господствующей, наиболее распространенной, средней нормы удовлетворения они выступают теперь как знание не искомое, а уже дос­тигнутое - как некая истина, общепринятая и не нуж­дающаяся поэтому в обоснованиях, проверке, доказательствах. Норма эта есть господствующее суеверие, а ее происхождение от идеальных потребностей познания подтверждается тем, что она оценивается как истина, и в качестве таковой может на­ходиться в резком противоречии с потребностями биологичес­кими и социальными и даже побеждать их. Примеров могу­щества суеверий множество.

В самой гибкой и многозначной норме удовлетворения идеальных потребностей существует некоторый наиболее ус­тойчивый центр, некая наиболее прочная сердцевина, обычно не вполне осознаваемая (что и делает норму гибкой), но тща­тельно и ревностно охраняемая при малейшем на нее посяга­тельстве. Мне кажется, что центр этот или «сердцевина» близ­ки к тому, что И.А. Бунин определяет как «то высокое чув­ство, которое вложено в каждую душу и будет жить вовеки, -чувство священнейшей законности возмездия, священнейшей необходимости конечного торжества добра над злом и пре­дельной беспощадности, с которой в свой срок зло карается» (42, стр.232).

Если норма нарушена в этой своей сердцевине, то идеаль­ные потребности, до момента ее восстановления, господствуют и подчиняют себе все другие потребности человека. Тут они и приобретают очевидное и решающее общественное значение, тут обнаруживается и их самодовлеющая ценность в суще­ствовании рода человеческого.

Выше речь уже шла о том, что все начала религиозных войн и социальных революций могут служить этому иллюст­рациями. Война вообще едва ли может быть народной, массо­вой, а значит и победной, если она является борьбой только за общественные интересы, продиктованные социальными по­требностями, если она не защищает категорические, абсолют­ные, идеальные ценности.

Поэтому всевозможные правители и правительства всегда стремятся использовать искусство для пропаганды этих ценно­стей и укрепления веры в их абсолютную достоверность. Ис­кусство действительно абсолютизирует истинность неискусства, в нем содержащегося, поскольку обращается к воспринимавшему непосредственно через ощущения и утверждает нечто общее через единичное.

В.И. Ленин, конспектируя книгу Л. Фейербаха о философии Лейбница, одобрил мысль последнего: «Индивидуальное со­держит в себе как бы в зародыше бесконечное» (148, т.38, стр.380). В искусстве в том и смысл индивидуального, что оно свидетельствует о достоверности и намекает на бесконечное как на истину. «Истина не существовала бы, - утверждает Гегель, - если бы она не становилась видимой и не являлась бы нам (64, т.1, стр.14).

Но, стремясь утверждать истину как бесконечную досто­верность, искусство в то же время содержит некоторое безраз­личие к каждой данной утверждаемой истине, воплощаемой произведением, поскольку она есть неискусство в искусстве. В этом - двойственность, противоречивость искусства, наиболее ярко выступающее в наивысших его творениях. Двойствен­ность эта отмечалась неоднократно.

Т. Манн пишет: «Если бог все, то он тем самым и дьявол, и ясно, что нельзя приблизиться к божеству, не приблизив­шись к дьяволу; можно даже сказать, что из одного глаза у него глядит небо и любовь, из другого - ад ледяного отри­цания и уничтожающего равнодушия. Но у двух глаз, безразлично дальше или ближе они посажены, один только взор Что это, собственно, за взор, в котором исчезает разлад между столь разными глазами? Это взгляд искусст­ва, абсолютного искусства, одновременно являющийся любо­вью и абсолютным уничтожением или равнодушием и озна­чающий то страшное приближение к божественно-дьявольско­му которое мы зовем «величием» (175, стр.88).

Вл. Немирович-Данченко подходит с другой стороны и проще: «Истинное искусство всегда революционно. Оно толь­ко обладает величайшей хитростью проникать в сердца людей такими путями, которые кажутся, по счастью, недальновидным чиновникам нисколько не нарушающими уложения о наказа­ниях. Но зерно революции кроется во всяком истинном та­ланте» (196, стр.361).

Ю. Олеша: «Шелли говорит, что удивительное свойство греков состоит в том, что они все превращали в красоту -преступление, убийство, неверие, любое дурное свойство или деяние . Тут напрашивается мысль, что искусство, - если художник все превращает в красоту, - где-то в глубине без­нравственно» (203, стр.188-189).

Таким образом, искусство, появляясь в неискусстве, под­вергает последнее сложной переработке - относительное в нем абсолютизируется, но в нем проявляется также и безразличие ко всему относительному, то есть ко всякой норме. Глаза его «взора» говорят разное...

Но «глаза» эти можно увидеть в разном и по-разному. По Гегелю, «искусство каждое свое творение делает тысячеглазым Аргусом, чтобы мы могли видеть в каждой точке этого тво­рения внутреннюю душу и духовность. Оно превращает в глаз не только телесную форму, выражение лица, жесты и манеру держаться, но точно так же поступки и события, модуляции голоса, речи и звука на всем их протяжении и при всех усло­виях их проявления, и в этом познается свободная душа в ее внутренней бесконечности» (64, т.1, стр.163).

Внутренняя противоречивость и многозначность, свой­ственные искусству, делают его оружием столь же противоре­чивым при использовании для пропаганды и абсолютизации каких бы то ни было норм и любой догматики. Искусство низкого уровня не достигает цели, высокое - всегда таит в себе некоторую «крамолу» - вольность, не предусмотренную нормой и противостоящую ей.

Поэтому деспотические режимы, прибегая к помощи искус­ства, либо убивают его, либо подвергаются его разрушитель­ному действию.

Посредственных произведений «ширпотреба» это, впрочем, не касается.

^ 20. Смех, стыд, благоговение

В идеальных потребностях средней силы и ниже ее на первом месте стоит, вероятно, потребность в качестве позна­ния. Это отражается в часто употребляемых выражениях: «должен же человек во что-нибудь верить», «нельзя ни во что не верить» и т.п. Достоверность чего-то нужна как опора для каких бы то ни было обобщенных суждений. Нужна всем, и, может быть, даже больше тем, кто в количестве усвоенных знаний отличается особым невежеством.

Поэтому искусство существует на всех уровнях развития человеческого общества; поэтому разнообразны нормы удов­летворения потребности в нем, и поэтому оно занимается, между прочим, и тем, что считается существенным на всех ступенях человеческой культуры. Сюда, например, относится

превосходство человека над животными - превосходство чело­веческих социальных потребностей над потребностями живот­ных; далее - превосходство исключительных, «замечательных» людей над всеми прочими, «обыкновенными», а это превос­ходство связано с возможностями - знаниями, пониманием, умениями.

Давно было отмечено, что человек обладает некоторыми элементарными и в то же время универсальными способностя­ми, которые не проявляются у животных и без которых жи­вотные легко обходятся, это - стыд, смех и благоговение. Стыд имеется в виду самый примитивный - в том его содер­жании, в каком он очевидно отсутствует даже у детей, не говоря уже о высших животных - они не нуждаются в одежде и не стесняются окружением себе подобных при отправлении своих биологических нужд.

Стыд и смех - своеобразные эмоции: чувство неловкости -отрицательная эмоция, чувство смешного (юмор) - положи­тельная эмоция. В основе их, следовательно, должны лежать столь же своеобразные потребности, и возникать они должны в зависимости от получаемой информации о ходе и прогнозе их , удовлетворения. Можно предположить, что потребности эти принадлежат к группе идеальных, но касаются самых эле­ментарных истин в специфически человеческой иерархии по­знавательных ценностей.

Смешно биологическое прошлое, когда неоправданно и необоснованно оно проявляется как якобы человеческое на­стоящее - социальное или идеальное, ненужное и преодолен­ное, но несознаваемое таковым, смешно явно нелогичное, но претендующее на логическую убедительность. Все это - раз­ные случаи и разные уровни смешного.

С. Моэм пишет: «Порой закрываешь глаза на истину, доб­ро и красоту, потому что они дают мало пищи чувству смешного. Юморист незамедлительно приметит шарлатана, но не всегда распознает святого. Но если односторонний взгляд на людей - дорогая плата за чувство юмора, зато в нем есть и ценная сторона. Когда смеешься над людьми, на них не сердишься. Юмор учит терпимости, и юморист - когда с улыбкой, а когда и со вздохом - скорее пожмет плечами, чем осудит. Он не читает морали, ему достаточно понять» (192, стр.58-59). Так С. Моэм отмечает в юморе, в смешном, беско­рыстное превосходство понимающего над созерцаемым. По­этому в смехе человека, в том, что именно ему смешно, и в его чувстве юмора вообще в значительной мере проявляются уровень его развития и его умственные способности.

Стыдно проявление человеком его подвластности некото­рым животным биологическим потребностям, проявления эти напоминают о том, что он не только - человек, но и живот­ное. Стыд - следствие потребности охранять свое человеческое достоинство. Эта социальная потребность восходит до идеаль­ных: стыд, начинается с нужды в одежде при других людях и в уединении при удовлетворении некоторых животных по­требностей; но далее стыдно в присутствии уважаемых людей есть, спать, чесаться, переодеваться удовлетворять любые био­логические потребности; и наконец - стыдно в данной обще­ственной среде чего-то не знать, чего-то бояться, во что-то не верить - не обладать известным уровнем потребностей и зна­ний.

В смехе и стыде проявляется существование у человека по­требности в том, чтобы социальное преобладало в нем и для него над биологическим - чтобы у него существовали потреб­ности идеальные.

В благоговении обнаруживается потребность в том, чтобы идеальные потребности главенствовали над социальными -чтобы происходил рост и развитие структуры человеческих потребностей.

Стыд и смех говорят о превосходстве человека над живот­ными; благоговение говорит о том, что достигнутое человеком ниже того, что может быть им достигнуто, что существует в нем потенциально и нереализовано. В благоговении содержит­ся ощущение своего несовершенства в сравнении с возмож­ным, существующим и предстоящим совершенством. В каче­стве эмоции благоговение противоречиво: информация о воз­можном совершенстве дает положительную, информация о наличном собственном несовершенстве - отрицательную. В каждом конкретном случае та или другая преобладает, восхи­щение и стыд слиты - здесь и застенчивость, и радость, и гордость.

Созерцаемое возможное совершенство представляется в благоговении освобожденностью от господства социальных потребностей и торжеством идеальных. Поэтому благоговение не допускает не только драк, но и торговли, даже спора и вообще озабоченности какими бы то ни было практическими делами. Благоговением бывают окружены идеализированные биологические законы в их абсолютном значении. Например -смерть. Поэтому на похоронах нельзя суетиться.

Так можно толковать «Антигону» Софокла. В трагедии этой абсолютизируется долг погребения брата, вопреки соци­альным нормам справедливости. Ануй, переделав трагедию, подчеркнул самодовлеющую значимость этой абсолютизации, обесценив значимость объекта-повода - конкретного содержа­ния нормы: изуродованные трупы братьев неразличимы, и перед лицом смерти предатель и герой равны. Узы кровного родства и абсолютная значимость смерти несоизмеримы с политическими распрями.

В стихотворении С.А. Есенина, посвященном Пушкину, я вижу благоговейное почитание; может быть, восприятие шедевров искусства - наиболее простое проявление благоговения - про­явление идеальных потребностей.



22-vsepoddannejshie-otcheti-iii-otdeleniya-v-p-kazarin-n-s-mihalkov-al-nalepin-glavnij-redaktor.html
22-vzaimodejstvie-s-organami-gosudarstvennoj-vlasti-tulskoj-oblasti-1-zakonodatelnaya-deyatelnost-3.html
22-yazik-nauki-opredeleniya-i-ih-rol-v-formirovanii-nauchnoj-terminologii.html
22-zadanie-2-referat-zapiska-s-4-tabl-2-prilozheniya-5-istochnikov.html
22-zadaniya-k-kontrolnoj-rabote-uchebnaya-programma-metodicheskie-ukazaniya-i-zadaniya-k-kontrolnoj-rabote-dlya-studentov.html
22-zalog-temi-nastoyashego-issledovaniya-zaklyuchaetsya-v-tom-chto-obespechenie-obyazatelstv-tradicionnij-institut.html
  • predmet.largereferat.info/schaste-i-zdorove-cheloveka.html
  • college.largereferat.info/11-isklyuchenie-iz-chlenov-partnyorstva-polozhenie-o-chlenstve-v-nekommercheskom-partnyorstve-mezhregionalnoe-obedinenie.html
  • tests.largereferat.info/lekciya-biblioteka-raduga-shema-borba-pobeda-cvet-listok.html
  • kolledzh.largereferat.info/52-strategiya-sohraneniya-rastenij-doklad-vspomogatelnogo-organa-po-nauchnim-tehnicheskim.html
  • composition.largereferat.info/otoplenie-i-ventilyaciya-zhilogo-zdaniya.html
  • thesis.largereferat.info/prikaz-ot-10-dekabrya-2009-g-n-977-ob-utverzhdenii-edinogo-kvalifikacionnogo-spravochnika-dolzhnostej-rukovoditelej-specialistov-i-sluzhashih-razdel-stranica-14.html
  • bukva.largereferat.info/sistema-pravovogo-regulirovaniya-dogovora-perevozki.html
  • letter.largereferat.info/negativ-svinstvo-na-seligere-otchet-po-presse-seliger-2008-9-iyulya-pozitiv.html
  • assessments.largereferat.info/ebek-oraudi-normativtk-iti-zhattarin-ataiz.html
  • abstract.largereferat.info/-34-mashinist-na-molotah-pressah-spravochnik-rabot-i-professij-rabochih.html
  • shpargalka.largereferat.info/ukrcement.html
  • lektsiya.largereferat.info/professiya-poisk-novogo-predislovie-k-sborniku.html
  • letter.largereferat.info/miss-rossiya-2012-stala-studentka-iz-smolenska-parlamentskaya-gazeta-moskva-9-06-03-2012-c-14.html
  • write.largereferat.info/fizkultura-i-sport-sobranie-deputatov-krasnochetajskogo-rajona-chuvashskoj-respublikireshil-o-otchet-ob-ispolnenii.html
  • ucheba.largereferat.info/prikaz-09aprelya-2012g-143-ob-utverzhdenii-sostava-territorialnoj-konfliktnoj-komissii-pri-provedenii-gosudarstvennoj-itogovoj-attestacii-vipusknikov-ix-klassov-obsheobrazovatelnih.html
  • writing.largereferat.info/arabskaya-integraciya-chast-3.html
  • esse.largereferat.info/rabochaya-programma-po-discipline-ekologiya-sostavlena-na-osnovanii-gosudarstvennogo-obrazovatelnogo-standarta-visshego-obrazovaniya-dlya-specialnosti-050401.html
  • institute.largereferat.info/glava-6-nauchno-tehnicheskij-progress-sergeev-i-v-ekonomika-predpriyatiya.html
  • literatura.largereferat.info/samoanaliz-raboti-pedagogicheskogo-kollektiva-shkoli-v-20092010-uchebnom-god.html
  • report.largereferat.info/i-b-chujko-uchitel-mirovoj-hudozhestvennoj-kulturi-i-istorii-mou-sosh-5-g-yuzhno-sahalinska.html
  • universitet.largereferat.info/trebovanij-k-proektiruemoj-produkcii-ustanovlennih-v-otechestvennih-mezhdunarodnih-i-zarubezhnih-zakonodatelnih-aktah-i-tehnicheskih-reglamentah.html
  • control.largereferat.info/dubna-primer-severodvinsku-dajdzhest-upominaemosti-vuzov.html
  • textbook.largereferat.info/izdanie-osushestvleno-v-ramkah-programmi-pushkin-pri-podderzhke-ministerstva-inostrannih-del-francii-i-posolstva-francii-v-rossii-ouvrage-rjalisj-dans-le-cadre-du-stranica-25.html
  • universitet.largereferat.info/talbot-majkl-golograficheskaya-vselennaya-stranica-16.html
  • klass.largereferat.info/5-prilozheniya-test-d-pirsona-schitaj-do-10-mame-nado-bit-silnoj.html
  • pisat.largereferat.info/temi-referatov-sootvetstvuyushie-aktualnim-problemam-v-soderzhanii-osnovnih-razdelov-programmi-kursa-filosofiya-i-metodologiya-nauki.html
  • thesis.largereferat.info/predvaritelnaya-programma-vi-mezhdunarodnoj-prakticheskoj-konferencii-belie-nochi-fandrajzinga-poisk-i-menedzhment-sredstv-dlya-razvitiya-lyudej-organizacij-territorij.html
  • literatura.largereferat.info/shurigin-i-a-spinalnaya-anesteziya-pri-kesarevom-sechenii.html
  • kolledzh.largereferat.info/7-konversiya-vhod-v-religioznuyu-organizaciyu-vvedenie-v-ponyatijnij.html
  • uchitel.largereferat.info/rabochaya-programma-uchebno-metodicheskij-kompleks-po-speckursu-politicheskoe-razvitie-stran-afro-aziatskogo-regiona.html
  • lektsiya.largereferat.info/prakticheskij-kurs-kitajskogo-yazika-bijsk-stranica-2.html
  • education.largereferat.info/-obshie-usloviya-provedeniya-otkritogo-aukciona-v-elektronnoj-forme-3.html
  • lesson.largereferat.info/pravovoe-obosnovanie-polnomochij-organov-gosudarstvennoj-vlasti-i-mestnogo-samoupravleniya-v-rossijskoj-federacii.html
  • institut.largereferat.info/uchebnaya-programma-dlya-studentov-4-kursa-ochnogo-otdeleniya-specialnosti-010701-fizika-specializacii-teplofizika.html
  • credit.largereferat.info/pamyat-vo-svyatih-otca-nashego-kelestina-papi-rimskogo-zhitiya-svyatih.html
  • © LargeReferat.info
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.